«Еще раз умоляю вас, не тратьте на меня столько денег. Знаю, что вы меня любите, да сами-то вы не богаты......»
"Бедные люди"

Часть первая, XIII

Идиот

Часть первая, XIII


Князь очень беспокоился всходя и старался всеми силами ободрить себя: "Самое большое, — думал он, — будет то, что не примут и что-нибудь нехорошее обо мне подумают, или, пожалуй, и примут, да станут смеяться в глаза... Э, ничего!" И действительно, это еще не очень пугало; но вопрос: "что же он там сделает и зачем идет?" — на этот вопрос он решительно не находил успокоительного ответа. Если бы даже и можно было каким-нибудь образом, уловив случай, сказать Настасье Филипповне: "Не выходите за этого человека и не губите себя, он вас не любит, а любит ваши деньги, он мне сам это говорил, и мне говорила Аглая Епанчина, а я пришел вам пересказать", то вряд ли это вышло бы правильно во всех отношениях. Представлялся и еще один неразрешенный вопрос, и до того капитальный, что князь даже думать о нем боялся, даже допустить его не мог и не смел, формулировать как не знал, краснел и трепетал при одной мысли о нем. Но кончилось тем, что несмотря на все эти тревоги и сомнения, он всё-таки вошел и спросил Настасью Филипповну.

Настасья Филипповна занимала не очень большую, но действительно великолепно отделанную квартиру. В эти пять лет ее петербургской жизни было одно время, вначале, когда Афанасий Иванович особенно не жалел для нее денег; он еще рассчитывал тогда на ее любовь и думал соблазнить ее, главное, комфортом и роскошью, зная, как легко прививаются привычки роскоши и как трудно потом отставать от них, когда роскошь мало-по-малу обращается в необходимость. В этом случае Тоцкий пребывал верен старым добрым преданиям, не изменяя в них ничего, безгранично уважая всю непобедимую силу чувственных влияний. Настасья Филипповна от роскоши не отказывалась, даже любила ее, но, — и это казалось чрезвычайно странным, — никак не поддавалась ей, точно всегда могла и без нее обойтись; даже старалась несколько раз заявить о том, что неприятно поражало Тоцкого. Впрочем, многое было в Настасье Филипповне, что неприятно (а впоследствии даже до презрения) поражало Афанасия Ивановича. Не говоря уже о неизящности того сорта людей, которых она иногда приближала к себе, а стало быть, и наклонна была приближать, проглядывали в ней и еще некоторые совершенно странные наклонности: заявлялась какая-то варварская смесь двух вкусов, способность обходиться и удовлетворяться такими вещами и средствами, которых и существование нельзя бы, кажется, было допустить человеку порядочному и тонко развитому. В самом деле, если бы, говоря к примеру, Настасья Филипповна выказала вдруг какое-нибудь милое и изящное незнание, в роде, например, того, что крестьянки не могут носить батистового белья, какое она носит, то Афанасий Иванович, кажется, был бы этим чрезвычайно доволен. К этим результатам клонилось первоначально и всё воспитание Настасьи Филипповны, по программе Тоцкого, который в этом роде был очень понимающий человек; но увы! результаты оказались странные. Несмотря однако ж на то, всё-таки было и оставалось что-то в Настасье Филипповне, что иногда поражало даже самого Афанасия Ивановича необыкновенною и увлекательною оригинальностью, какою-то силой, и прельщало его иной раз даже и теперь, когда уже рухнули все прежние расчеты его на Настасью Филипповну.

Князя встретила девушка (прислуга у Настасьи  Филипповны постоянно была женская) и, к удивлению его, выслушала его просьбу доложить о нем безо всякого недоумения. Ни грязные сапоги его, ни широкополая шляпа, ни плащ без рукавов, ни
сконфуженный вид не произвели в ней ни малейшего колебания. Она сняла с него плащ, пригласила подождать в приемной и тотчас же отправилась о нем докладывать. 

Общество, собравшееся у Настасьи Филипповны, состояло из самых обыкновенных и всегдашних ее знакомых. Было даже довольно малолюдно, сравнительно с прежними годичными собраниями в такие же дни. Присутствовали, во-первых и в главных, Афанасий Иванович Тоцкий и Иван Федорович Епанчин; оба были любезны, но оба были в некотором затаенном беспокойстве по поводу худо скрываемого ожидания обещанного объявления насчет Гани. Кроме них, разумеется, был и Ганя, — тоже очень мрачный, очень задумчивый и даже почти совсем "нелюбезный", большею частию стоявший в стороне,
поодаль, и молчавший. Варю он привезти не решился, но Настасья Филипповна и не упоминала о ней; зато, только-что поздоровалась с Ганей, припомнила о давешней его сцене с князем. Генерал, еще не слышавший о ней, стал интересоваться. Тогда Ганя сухо, сдержанно, но совершенно откровенно рассказал всё, что давеча произошло, и как он уже ходил к князю просить извинения. При этом он горячо высказал свое мнение, что князя весьма странно и бог знает с чего назвали "идиотом, что он думает о нем совершенно напротив, и что уж, конечно, этот человек себе на уме". Настасья Филипповна выслушала этот отзыв с большим вниманием и любопытно следила за Ганей, но разговор тотчас же перешел на Рогожина, так капитально участвовавшего в утрешней истории, и которым тоже с чрезвычайным любопытством стали интересоваться Афанасий Иванович и Иван Федорович. Оказалось, что особенные сведения о Рогожине мог сообщить Птицын, который бился с ним по его делам чуть не до девяти часов вечера. Рогожин настаивал изо всех сил, чтобы достать сегодня же сто тысяч рублей. "Он, правда, был пьян, — заметил при этом Птицын, — но сто тысяч, как это ни трудно, ему, кажется, достанут, только не знаю, сегодня ли, и все ли; а работают многие: Киндер, Трепалов, Бискуп; проценты дает какие угодно, конечно, всё спьяну и с первой радости..." заключил Птицын. Все эти известия были приняты с интересом, отчасти мрачным; Настасья Филипповна молчала, видимо не желая высказываться; Ганя тоже. Генерал Епанчин беспокоился про себя чуть не пуще всех: жемчуг, представленный им еще утром, был принят с любезностью слишком холодною, и даже с какою-то особенною усмешкой. Один Фердыщенко состоял из всех гостей в развеселом и праздничном расположении духа и громко хохотал иногда неизвестно чему, да и то потому только, что сам навязал на себя роль шута. Сам Афанасий Иванович, слывший за тонкого и изящного рассказчика, а в прежнее время на этих вечерах обыкновенно управлявший разговором, был видимо не
в духе и даже в каком-то несвойственном ему
замешательстве. Остальные гости, которых было,
впрочем, не много (один жалкий старичок-учитель, бог
знает для чего приглашенный, какой-то неизвестный и
очень молодой человек, ужасно робевший и всё время
молчавший, одна бойкая дама, лет сорока, из актрис, и
одна чрезвычайно красивая, чрезвычайно хорошо и
богато одетая и необыкновенно неразговорчивая
молодая дама), не только не могли особенно оживить
разговор, но даже и просто иногда не знали, о чем
говорить.
      Таким образом появление князя произошло даже
кстати. Возвещение о нем произвело недоумение и
несколько странных улыбок, особенно когда по
удивленному виду Настасьи Филипповны узнали, что
она вовсе и не думала приглашать его. Но после
удивления Настасья Филипповна выказала вдруг
столько удовольствия, что большинство тотчас же
приготовилось встретить нечаянного гостя и смехом, и
весельем.
      — Это, положим, произошло по его невинности, —
заключил Иван Федорович Епанчин, — и во всяком
случае поощрять такие наклонности довольно опасно,
но в настоящую минуту, право, недурно, что он вздумал
пожаловать, хотя бы и таким оригинальным манером:
он, может быть, и повеселит нас, сколько я о нем по
крайней мере могу судить.
      — Тем более, что сам напросился! — тотчас
включил Фердыщенко.
      — Так что ж из того? — сухо спросил генерал,
ненавидевший Фердыщенка.
      — А то, что заплатит за вход, — пояснил тот.
      — Ну, князь Мышкин не Фердыщенко, всё-таки-с,
— не утерпел генерал, до сих пор не могший
помириться с мыслью находиться с Фердыщенком в
одном обществе и на равной ноге.
      — Эй, генерал, щадите Фердыщенка, — ответил
тот, ухмыляясь. — Я ведь на особых правах.
      — На каких это вы на особых правах?
      — Прошлый раз я имел честь подробно разъяснить
это обществу; для вашего превосходительства повторю
еще раз. Изволите видеть, ваше превосходительство: у
всех остроумие, а у меня нет остроумия. В
вознаграждение я и выпросил позволение говорить
правду, так как всем известно, что правду говорят
только те, у кого нет остроумия. К тому же я человек
очень мстительный, и тоже потому, что без остроумия.
Я обиду всякую покорно сношу, но до первой неудачи
обидчика; при первой же неудаче, тотчас припоминаю
и тотчас же чем-нибудь отомщаю, лягаю, как
выразился обо мне Иван Петрович Птицын, который
уж конечно сам никогда никого не лягает. Знаете
Крылова басню, ваше превосходительство: "Лев да
Осел"? Ну, вот это мы оба с вами и есть, про нас и
написано.
      — Вы, кажется, опять заврались, Фердыщенко, —
вскипел генерал.
      — Да вы чего, ваше превосходительство? —
подхватил Фердыщенко, так и рассчитывавший, что
можно будет подхватить и еще побольше размазать: —
не беспокойтесь, ваше превосходительство, я свое
место знаю: если я и сказал, что мы с вами Лев да Осел
из Крылова басни, то роль Осла я, уж конечно, беру на
себя, а ваше превосходительство — Лев, как и в басне
Крылова сказано:

          "Могучий Лев, гроза лесов,
          От старости лишился силы".

А я, ваше превосходительство, — осел.
      — С последним я согласен, — неосторожно
вырвалось у генерала.
      Всё это было, конечно, грубо и преднамеренно
выделано, но так уж принято было, что Фердыщенку
позволялось играть роль шута.
      — Да меня для того только и держат, и пускают
сюда, — воскликнул раз Фердыщенко, — чтоб я
именно говорил в этом духе. Ну возможно ли в самом
деле такого, как я, принимать? ведь я понимаю же это.
Ну можно ли меня, такого Фердыщенка, с таким
утонченным джентльменом, как Афанасий Иванович,
рядом посадить? Поневоле остается одно толкование:
для того и сажают, что это и вообразить невозможно.
      Но хоть и грубо, а всё-таки бывало и едко, а иногда
даже очень, и это-то, кажется, и нравилось Настасье
Филипповне. Желающим непременно бывать у нее
оставалось решиться переносить Фердыщенка. Он,
может быть, и полную правду угадал, предположив,
что его с того и начали принимать, что он с первого
разу стал своим присутствием невозможен для
Тоцкого. Ганя, с своей стороны, вынес от него целую
бесконечность мучений, и в этом отношении
Фердыщенко сумел очень пригодиться Настасье
Филипповне.
      — А князь у меня с того и начнет, что модный
романс споет, — заключил Фердыщенко, посматривая,
что скажет Настасья Филипповна.
      — Не думаю, Фердыщенко, и, пожалуста, не
горячитесь, — сухо заметила она.
      — А-а! Если он под особым покровительством, то
смягчаюсь и я...
      Но Настасья Филипповна встала, не слушая, и
пошла сама встретить князя.
      — Я сожалела, — сказала она, появляясь вдруг
перед князем, — что давеча, впопыхах, забыла
пригласить вас к себе, и очень рада, что вы сами
доставляете мне теперь случай поблагодарить и
похвалить вас за вашу решимость.
      Говоря это, она пристально всматривалась в князя,
силясь хоть сколько-нибудь растолковать себе его
поступок.
      Князь, может быть, и ответил бы что-нибудь на ее
любезные слова, но был ослеплен и поражен до того,
что не мог даже выговорить слова. Настасья
Филипповна заметила это с удовольствием. В этот
вечер она была в полном туалете и производила
необыкновенное впечатление. Она взяла его за руку и
повела к гостям. Перед самым входом в гостиную
князь вдруг остановился и с необыкновенным
волнением, спеша, прошептал ей:
      — В вас всё совершенство... даже то, что вы худы и
бледны... вас и не желаешь представить иначе... Мне
так захотелось к вам придти... я... простите...
      — Не просите прощения, — засмеялась Настасья
Филипповна; — этим нарушится вся странность и
оригинальность. А правду, стало быть, про вас говорят,
что вы человек странный. Так вы, стало быть, меня за
совершенство почитаете, да?
      — Да.
      — Вы хоть и мастер угадывать, однако ж ошиблись.
Я вам сегодня же об этом напомню...
      Она представила князя гостям, из которых большей
половине он был уже известен. Тоцкий тотчас же
сказал какую-то любезность. Все как бы несколько
оживились, все разом заговорили и засмеялись.
Настасья Филипповна усадила князя подле себя.
      — Но, однако, что же удивительного в появлении
князя? — закричал громче всех Фердыщенко; — дело
ясное, дело само за себя говорит!
      — Дело слишком ясное и слишком за себя говорит,
— подхватил вдруг молчавший Ганя. — Я наблюдал
князя сегодня почти безостановочно, с самого
мгновения, когда он давеча в первый раз поглядел на
портрет Настасьи Филипповны, на столе у Ивана
Федоровича. Я очень хорошо помню, что еще давеча о
том подумал, в чем теперь убежден совершенно, и в
чем, мимоходом сказать, князь мне сам признался.
      Всю эту фразу Ганя высказал чрезвычайно
серьезно, без малейшей шутливости, даже мрачно, что
показалось несколько странным.
      — Я не делал вам признаний. — ответил князь,
покраснев, — я только ответил на ваш вопрос.
      — Браво, браво! — закричал Фердыщенко: — по
крайней мере, искренно; и хитро, и искренно!
      Все громко смеялись.
      — Да не кричите, Фердыщенко, — с отвращением
заметил ему вполголоса Птицын.
      — Я, князь, от вас таких пруэсов не ожидал, —
промолвил Иван Федорович; — да знаете ли кому это
будет в пору? А я-то вас считал за философа! Ай да
тихонький!
      — И судя по тому, что князь краснеет от невинной
шутки, как невинная молодая девица, я заключаю, что
он, как благородный юноша, питает в своем сердце
самые похвальные намерения, — вдруг и совершенно
неожиданно проговорил или, лучше сказать,
прошамкал беззубый и совершенно до сих пор
молчавший семидесятилетний старичок-учитель, от
которого никто не мог ожидать, что он хоть
заговорит-то в этот вечер. Все еще больше засмеялись.
Старичок, вероятно подумавший, что смеются его
остроумию, принялся, глядя на всех, еще пуще
смеяться, при чем жестоко раскашлялся, так что
Настасья Филипповна, чрезвычайно любившая
почему-то всех подобных оригиналов-старичков,
старушек и даже юродивых, принялась тотчас же
ласкать его, расцеловала и велела подать ему еще чаю.
У вошедшей служанки она спросила себе мантилью, в
которую и закуталась, и приказала прибавить еще дров
в камин. На вопрос который час, служанка ответила,
что уже половина одиннадцатого.
      — Господа, не хотите ли пить шампанское, —
пригласила вдруг Настасья Филипповна. — У меня
приготовлено. Может быть, вам станет веселее.
Пожалуста, без церемонии.
      Предложение пить, и особенно в таких наивных
выражениях, показалось очень странным от Настасьи
Филипповны. Все знали необыкновенную чинность на
ее прежних вечерах. Вообще вечер становился веселее,
но не по-обычному. От вина однако, не отказались,
во-первых, сам генерал, во-вторых, бойкая барыня,
старичок, Фердыщенко, за ними и все. Тоцкий взял
тоже свой бокал, надеясь угармонировать
наступающий новый тон, придав ему по возможности
характер милой шутки. Один только Ганя ничего не
пил. В странных же, иногда очень резких и быстрых
выходках Настасьи Филипповны, которая тоже взяла
вина и объявила, что сегодня вечером выпьет три
бокала, в ее истерическом и беспредметном смехе,
перемежающемся вдруг с молчаливою и даже угрюмою
задумчивостью, трудно было и понять что-нибудь.
Одни подозревали в ней лихорадку; стали, наконец,
замечать, что и она как бы ждет чего-то сама, часто
посматривает на часы, становится нетерпеливою,
рассеянною.
      — У вас как-будто маленькая лихорадка? —
спросила бойкая барыня.
      — Даже большая, а не маленькая, я для того и в
мантилью закуталась, — ответила Настасья
Филипповна, в самом деле ставшая бледнее и
как-будто по временам сдерживавшая в себе сильную
дрожь.
      Все затревожились и зашевелились.
      — А не дать ли нам хозяйке покой? — высказался
Тоцкий, посматривая на Ивана Федоровича.
      — Отнюдь нет, господа! Я именно прошу вас сидеть.
Ваше присутствие особенно сегодня для меня
необходимо, — настойчиво и значительно объявила
вдруг Настасья Филипповна. И так как почти уже все
гости узнали, что в этот вечер назначено быть очень
важному решению, то слова эти показались
чрезвычайно вескими. Генерал и Тоцкий еще раз
переглянулись, Ганя судорожно шевельнулся.
      — Хорошо в пети-жё какое-нибудь играть, —
сказала бойкая барыня.
      — Я знаю одно великолепнейшее и новое пети-жё,
— подхватил Фердыщенко; — по крайней мере, такое,
что однажды только и происходило на свете, да и то не
удалось.
      — Что такое? — спросила бойкая барыня.
      — Нас однажды компания собралась, ну, и подпили
это, правда, и вдруг кто-то сделал предложение, чтобы
каждый из нас, не вставая из-за стола, рассказал
что-нибудь про себя вслух, но такое, что сам он, по
искренней совести, считает самым дурным из всех
своих дурных поступков в продолжение всей своей
жизни; но с тем, чтоб искренно, главное чтоб,, было
искренно, не лгать!
      — Странная мысль, — сказал генерал.
      — Да уж чего страннее, ваше превосходительство,
да тем-то и хорошо.
      — Смешная мысль, — сказал Тоцкий, — а впрочем,
понятная: хвастовство особого рода.
      — Может, того-то и надо было, Афанасий
Иванович.
      — Да этак заплачешь, а не засмеешься, с таким
пети-жё, — заметила бойкая барыня.
      — Вещь совершенно невозможная и нелепая, —
отозвался Птицын.
      — А удалось? — спросила Настасья Филипповна.
      — То-то и есть что нет, вышло скверно, всяк,
действительно, кое-что рассказал, многие правду, и
представьте себе, ведь даже с удовольствием иные
рассказывали, а потом всякому стыдно стало, не
выдержали! В целом, впрочем, было превесело, в
своем, то-есть, роде.
      — А право, это бы хорошо! — заметила Настасья
Филипповна, вдруг вся оживляясь. — Право бы
попробовать, господа! В самом деле, нам как-то не
весело. Если бы каждый из нас согласился что-нибудь
рассказать... в этом роде... разумеется, по согласию, тут
полная воля, а? Может, мы выдержим! По крайней
мере, ужасно оригинально...
      — Гениальная мысль! — подхватил Фердыщенко.
— Барыни, впрочем, исключаются, начинают
мужчины; дело устраивается по жребию, как и тогда!
Непременно, непременно! Кто очень не хочет, тот,
разумеется, не рассказывает, но ведь надо же быть
особенно нелюбезным! Давайте ваши жеребьи, господа,
сюда, ко мне, в шляпу, князь будет вынимать. Задача
самая простая, самый дурной поступок из всей своей
жизни рассказать, — это ужасно легко, господа! Вот,
вы увидите! Если же кто позабудет, то я тотчас берусь
напомнить!
      Идея никому не нравилась. Одни хмурились, другие
лукаво улыбались. Некоторые возражали, но не очень,
например Иван Федорович, не желавший перечить
Настасье Филипповне и заметивший как увлекает ее
эта странная мысль. В желаниях своих Настасья
Филипповна всегда была неудержима и беспощадна,
если только решалась высказывать их, хотя бы это
были самые капризные и даже для нее самой
бесполезные желания. И теперь она была как в
истерике, суетилась, смеялась судорожно, припадочно,
особенно на возражения встревоженного Тоцкого.
Темные глаза ее засверкали, на бледных щеках
показались два красные пятна. Унылый и брезгливый
оттенок физиономий некоторых из гостей, может быть,
еще более разжигал ее насмешливое желание; может
быть, ей именно нравилась циничность и жестокость
идеи. Иные даже уверены были, что у ней тут
какой-нибудь особый расчет. Впрочем, стали
соглашаться: во всяком случае, было любопытно, а
для многих так очень заманчиво. Фердыщенко
суетился более всех.
      — А если что-нибудь такое, что и рассказать
невозможно... при дамах, — робко заметил молчавший
юноша.
      — Так вы это и не рассказывайте; будто мало и без
того скверных поступков, — ответил Фердыщенко; —
эх вы, юноша!
      — А я вот и не знаю, который из моих поступков
самым дурным считать, — включила бойкая барыня.
      — Дамы от обязанности рассказывать
увольняются, — повторил Фердыщенко, — но только
увольняются; собственное вдохновение с
признательностью допускается. Мужчины же, если уж
слишком не хотят, увольняются.
      — Да как тут доказать, что я не солгу? — спросил
Ганя: — а если солгу, то вся мысль игры пропадает. И
кто же не солжет? Всякий непременно лгать станет.
      — Да уж одно то заманчиво, как тут будет лгать
человек. Тебе же, Ганечка, особенно опасаться нечего,
что солжешь, потому что самый скверный поступок
твой и без того всем известен. Да вы подумайте
только, господа, — воскликнул вдруг в каком-то
вдохновении Фердыщенко, — подумайте только,
какими глазами мы потом друг на друга будем глядеть,
завтра, например, после рассказов-то!
      — Да разве это возможно? Неужели это в самом
деле серьезно, Настасья Филипповна? — с
достоинством спросил Тоцкий.
      — Волка бояться — в лес не ходить! — с усмешкой
заметила Настасья Филипповна.
      — Но позвольте, господин Фердыщенко, разве
возможно устроить из этого пёти-жё? — продолжал
тревожась всё более и более Тоцкий; — уверяю вас,
что такие вещи никогда не удаются; вы же сами
говорите, что это не удалось уже раз.
      — Как не удалось! я рассказал же прошедший раз,
как три целковых украл, так-таки взял да и рассказал!
      — Положим. Но ведь возможности не было, чтобы
вы так рассказали, что стало похоже на правду и вам
поверили? А Гаврила Ардалионович совершенно
справедливо заметил, что чуть-чуть послышится
фальшь, и вся мысль игры пропадает. Правда
возможна тут только случайно, при особого рода
хвастливом настроении слишком дурного тона, здесь
немыслимом и совершенно неприличном.
      — Но какой же вы утонченнейший человек,
Афанасий Иванович, так даже меня дивите! —
вскричал Фердыщенко; — представьте себе, господа,
своим замечанием, что я не мог рассказать о моем
воровстве так, чтобы стало похоже на правду,
Афанасий Иванович тончайшим образом намекает, что
я и не мог в самом деле украсть (потому что это вслух
говорить неприлично), хотя, может быть, совершенно
уверен сам про себя, что Фердыщенко и очень бы мог
украсть! Но к делу, господа, к делу, жеребьи собраны,
да и вы, Афанасий Иванович, свой положили, стало
быть, никто не отказывается! Князь, вынимайте.
      Князь молча опустил руку в шляпу и вынул первый
жребий — Фердыщенка, второй — Птицына, третий —
генерала, четвертый — Афанасия Ивановича, пятый
— свой, шестой — Гани и т. д. Дамы жребиев не
положили.
      — О боже, какое несчастие! — вскричал
Фердыщенко: — а я-то думал, что первая очередь
выйдет князю, а вторая — генералу. Но, слава богу, по
крайней мере, Иван Петрович после меня, и я буду
вознагражден. Ну, господа, конечно, я обязан подать
благородный пример, но всего более жалею в
настоящую минуту о том, что я так ничтожен и ничем
не замечателен; даже чин на мне самый
премаленький; ну что в самом деле интересного в том,
что Фердыщенко сделал скверный поступок? Да и
какой мой самый дурной поступок? Тут embarras de
richesse. Разве опять про то же самое воровство
рассказать, чтоб убедить Афанасия Ивановича, что
можно украсть, вором не бывши.
      — Вы меня убеждаете и в том, господин
Фердыщенко, что действительно можно ощущать
удовольствие до упоения, рассказывая о сальных своих
поступках, хотя бы о них и не спрашивали... А
впрочем... Извините, господин Фердыщенко.
      — Начинайте, Фердыщенко, вы ужасно много
болтаете лишнего и никогда не докончите! —
раздражительно и нетерпеливо приказала Настасья
Филипповна.
      Все заметили, что после своего недавнего
припадочного смеха она вдруг стала даже угрюма,
брюзглива и раздражительна; тем не менее упрямо и
деспотично стояла на своей невозможной прихоти.
Афанасий Иванович страдал ужасно. Бесил его и Иван
Федорович: он сидел за шампанским, как ни в чем не
бывало, и даже, может быть, рассчитывал рассказать
что-нибудь, в свою очередь.