Сайт состоит из двух частей. В этой части представлен подробный материал по всем разделам. В другой - представлена краткая информация о Достоевском и его творчестве.

Бесы

Глава четвертая


Страницы: « 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 »
      К старику он забежал тотчас же от Варвары
Петровны, и если так поспешил, то единственно из
злобы, чтоб отмстить за одну прежнюю обиду, о
которой я доселе не имел понятия. Дело в том, что в
последнее их свидание, именно на прошлой неделе в
четверг, Степан Трофимович, сам впрочем начавший
спор, кончил тем, что выгнал Петра Степановича
палкой. Факт этот он от меня тогда утаил; но теперь,
только что вбежал Петр Степанович, с свою
всегдашнею усмешкой, столь наивно высокомерною, и
с неприятно любопытным, шныряющим по углам
взглядом, как тотчас же Степан Трофимович сделал
мне тайный знак, чтоб я не оставлял комнату. Таким
образом и обнаружились предо мною их настоящие
отношения, ибо на этот раз прослушал весь разговор.
      Степан Трофимович сидел, протянувшись на
кушетке. С того четверга он похудел и пожелтел. Петр
Степанович с самым фамильярным видом уселся
подле него, бесцеремонно поджав под себя ноги, и
занял на кушетке гораздо более места, чем сколько
требовало уважение к отцу. Степан Трофимович молча
и с достоинством посторонился.
      На столе лежала раскрытая книга. Это был роман
Что делать. Увы, я должен признаться в одном
странном малодушии нашего друга: мечта о том, что
ему следует выйти из уединения и задать последнюю
битву, всё более и более одерживала верх в его
соблазненном воображении. Я догадался, что он достал
и изучает роман единственно с тою целью, чтобы в
случае несомненного столкновения с "визжавшими"
знать заранее их приемы и аргументы по самому их
"катехизису" и таким образом приготовившись,
торжественно их всех опровергнуть в ее глазах. О, как
мучила его эта книга! Он бросал иногда ее в отчаянии
и, вскочив с места, шагал по комнате почти в
исступлении:
      — Я согласен, что основная идея автора верна, —
говорил он мне в лихорадке, — но ведь тем ужаснее!
Та же наша идея, именно наша; мы, мы первые
насадили ее, возрастили, приготовили, — да и что бы
они могли сказать сами нового, после нас! Но, боже,
как всё это выражено, искажено, исковеркано! —
восклицал он, стуча пальцами по книге. — К таким ли
выводам мы устремлялись? Кто может узнать тут
первоначальную мысль?
      — Просвещаешься? — ухмыльнулся Петр
Степанович, взяв книгу со стола и прочтя заглавие. —
Давно пора. Я тебе и получше принесу, если хочешь.
      Степан Трофимович снова и с достоинством
промолчал. Я сидел в углу на диване.
      Петр Степанович быстро объяснил причину своего
прибытия. Разумеется, Степан Трофимович был
поражен не в меру и слушал в испуге, смешанном с
чрезвычайным негодованием.
      — И эта Юлия Михайловна рассчитывает, что я
приду к ней читать!
      — To-есть они ведь вовсе в тебе не так нуждаются.
Напротив, это чтобы тебя обласкать и тем подлизаться
к Варваре Петровне. Но уж само собою ты не посмеешь
отказаться читать. Да и самому-то, я думаю, хочется,
— ухмыльнулся он; — у вас у всех, у старичья, адская
амбиция. Но послушай однако, надо, чтобы не так
скучно. У тебя там что, испанская история что ли? Ты
мне дня за три дай просмотреть, а то ведь усыпишь
пожалуй.
      Торопливая и слишком обнаженная грубость этих
колкостей была явно преднамеренная. Делался вид,
что со Степаном Трофимовичем как будто и нельзя
говорить другим более тонким языком и понятиями.
Степан Трофимович твердо продолжал не замечать
оскорблений. Но сообщаемые события производили на
него всё более и более потрясающее впечатление.
      — И она сама, сама велела передать это мне через...
вас? — спросил он бледнея.
      — То-есть, видишь ли, она хочет назначить тебе
день и место для взаимного объяснения; остатки
вашего сентиментальничанья. Ты с нею двадцать лет
кокетничал и приучил ее к самым смешным приемам.
Но не беспокойся, теперь уж совсем не то; она сама
поминутно говорит, что теперь только начала
"презирать". Я ей прямо растолковал, что вся эта ваша
дружба — есть одно только взаимное излияние помой.
Она мне много, брат, рассказала; фу, какую лакейскую
должность исполнял ты всё время. Даже я краснел за
тебя.
      — Я исполнял лакейскую должность? — не
выдержал Степан Трофимович.
      — Хуже, ты был приживальщиком, то-есть лакеем
добровольным. Лень трудиться, а на денежки-то у нас
аппетит. Всё это и она теперь понимает; по крайней
мере ужас что про тебя рассказала. Ну, брат, как я
хохотал над твоими письмами к ней; совестно и гадко.
Но ведь вы так развращены, так развращены! В
милостыне есть нечто навсегда развращающее — ты
явный пример!
      — Она тебе показывала мои письма!
      — Все. То-есть конечно где же их прочитать? Фу,
сколько ты исписал бумаги, я думаю, там более двух
тысяч писем... А знаешь, старик, я думаю, у вас было
одно мгновение, когда она готова была бы за тебя
выйти? Глупейшим ты образом упустил! Я конечно
говорю с твоей точки зрения, но всё-таки ж лучше, чем
теперь, когда чуть не сосватали на "чужих грехах", как
шута для потехи, за деньги.
      — За деньги! Она, она говорит, что за деньги! —
болезненно возопил Степан Трофимович.
      — А то как же? Да что ты, я же тебя и защищал.
Ведь это единственный твой путь оправдания. Она
сама поняла, что тебе денег надо было, как и всякому,
и что ты с этой точки пожалуй и прав. Я ей доказал как
дважды два, что вы жили на взаимных выгодах: она
капиталисткой, а ты при ней сентиментальным шутом.
Впрочем за деньги она не сердится, хоть ты ее и доил
как козу. Ее только злоба берет, что она тебе двадцать
лет верила, что ты ее так облапошил на благородстве и
заставил так долго лгать. В том, что сама лгала, она
никогда не сознается, но за это-то тебе и достанется
вдвое. Не понимаю, как ты не догадался, что тебе
придется когда-нибудь рассчитаться. Ведь был же у
тебя хоть какой-нибудь ум. Я вчера посоветовал ей
отдать тебя в богадельню, успокойся, в приличную,
обидно не будет; она, кажется, так и сделает. Помнишь
последнее письмо твое ко мне в Х—скую губернию, три
недели назад?
      — Неужели ты ей показал? — в ужасе вскочил
Степан Трофимович.
      — Ну еще же бы нет! Первым делом. То самое, в
котором ты уведомлял, что она тебя эксплуатирует, —
завидуя твоему таланту, ну и там об "чужих грехах".
Ну, брат, кстати, какое однако у тебя самолюбие! Я так
хохотал. Вообще твои письма прескучные; у тебя
ужасный слог. Я их часто совсем не читал, а одно так и
теперь валяется у меня не распечатанным; я тебе
завтра пришлю. Но это, это последнее твое письмо —
это верх совершенства! Как я хохотал, как хохотал!
      — Изверг, изверг! — возопил Степан Трофимович.
      — Фу, чорт, да с тобой нельзя разговаривать.
Послушай, ты опять обижаешься, как в прошлый
четверг?
      Степан Трофимович грозно выпрямился:
      — Как ты смеешь говорить со мной таким языком?
      — Каким это языком? Простым и ясным?
      — Но скажи же мне наконец, изверг, сын ли ты мой
или нет?
      — Об этом тебе лучше знать. Конечно всякий отец
склонен в этом случае к ослеплению...
      — Молчи, молчи! — весь затрясся Степан
Трофимович.
      — Видишь ли, ты кричишь и бранишься, как и в
прошлый четверг, ты свою палку хотел поднять, а ведь
я документ-то тогда отыскал. Из любопытства весь
вечер в чемодане прошарил. Правда, ничего нет
точного, можешь утешиться. Это только записка моей
матери к тому полячку. Но судя по ее характеру...
      — Еще слово, и я надаю тебе пощечин.
      — Вот люди! — обратился вдруг ко мне Петр
Степанович. — Видите, это здесь у нас уже с прошлого
четверга. Я рад, что нынче по крайней мере вы здесь и
рассудите. Сначала факт: он упрекает, что я говорю
так о матери, но не он ли меня натолкнул на то же
самое? В Петербурге, когда я был еще гимназистом, не
он ли будил меня по два раза в ночь, обнимал меня и
плакал как баба, и как вы думаете, что рассказывал
мне по ночам-то? Вот те же скоромные анекдоты про
мою мать! От него я от первого и услыхал.
      — О, я тогда это в высшем смысле! О, ты не понял
меня. Ничего, ничего ты не понял.
      — Но всё-таки у тебя подлее, чем у меня, ведь
подлее, признайся. Ведь видишь ли, если хочешь, мне
всё равно. Я с твоей точки. С моей точки зрения, не
беспокойся: я мать не виню; ты так ты, поляк так
поляк, мне всё равно. Я не виноват, что у вас в
Берлине вышло так глупо. Да и могло ли у вас выйти
что-нибудь умней. Ну не смешные ли вы люди после
всего! И не всё ли тебе равно, твой ли я сын или нет?
Послушайте, — обратился он ко мне опять, — он рубля
на меня не истратил всю жизнь, до шестнадцати лет
меня не знал совсем, потом здесь ограбил, а теперь
кричит, что болел обо мне сердцем всю жизнь, и
ломается предо мной как актер. Да ведь я же не
Варвара Петровна, помилуй!
      Он встал и взял шляпу.
      — Проклинаю тебя отсель моим именем! —
протянул над ним руку Степан Трофимович весь
бледный как смерть.
      — Эк ведь в какую глупость человек въедет! —
даже удивился Петр Степанович; — ну прощай,
старина, никогда не приду к тебе больше. Статью
доставь раньше, не забудь, и постарайся, если можешь,
без вздоров: факты, факты и факты, а главное короче.
Прощай.

Страницы: « 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 »