Сайт состоит из двух частей. В этой части представлен подробный материал по всем разделам. В другой - представлена краткая информация о Достоевском и его творчестве.

Бесы

Глава первая


Страницы: « 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14

      IV.

      Я однако сбегал к нему еще раз за кулисы и успел
предупредить, вне себя, что, по моему мнению, всё
лопнуло и что лучше ему вовсе не выходить, а сейчас
же уехать домой, отговорившись хоть холериной, а я
бы тоже скинул бант и с ним отправился. Он в это
мгновение проходил уже на эстраду, вдруг
остановился, оглядел меня высокомерно с головы до
ног и торжественно произнес:
      — Почему же вы считаете меня, милостивый
государь, способным на подобную низость?
      Я отступил. Я убежден был как дважды два, что без
катастрофы он оттуда не выйдет. Между тем как я
стоял в полном унынии, предо мною мелькнула опять
фигура приезжего профессора, которому очередь была
выходить после Степана Трофимовича и который
давеча всё поднимал вверх и опускал со всего размаху
кулак. Он всё еще так же расхаживал взад и вперед,
углубившись в себя и бормоча что-то себе под нос с
ехидною, но торжествующею улыбкой. Я как-то почти
без намерения (дернуло же меня и тут) подошел и к
нему:
      — Знаете, — сказал я, — по многим примерам, если
читающий держит публику более двадцати минут, то
она уже не слушает. Полчаса никакая даже
знаменитость не продержится...
      Он вдруг остановился и даже как бы весь затрясся
от обиды. Необъятное высокомерие выразилось в его
лице.
      — Не беспокойтесь, — пробормотал он
презрительно и прошел мимо. В эту минуту раздался в
зале голос Степана Трофимовича.
      "Э, чтобы вас всех!" подумал я и побежал в залу.
      Степан Трофимович уселся в кресла, еще среди
остававшегося беспорядка. В передних рядах его
видимо встретили нерасположенные взгляды. (В клубе
его в последнее время как-то перестали любить и
гораздо меньше прежнего уважали.) Впрочем и то уж
было хорошо, что не шикали. Странная была у меня
идея еще со вчерашнего дня: мне всё казалось, что его
тотчас же освищут, лишь только он покажется. А
между тем его не сейчас даже и приметили за
некоторым остававшимся беспорядком. И на что мог
надеяться этот человек, если уж с Кармазиновым так
поступили? Он был бледен; десять лет не являлся он
пред публикой. По волнению и по всему слишком мне в
нем знакомому, для меня ясно было, что и сам он
смотрит на теперешнее появление свое на эстраде как
на решение судьбы своей или в роде того. Вот этого-то
я и боялся. Дорог мне был этот человек. И что же
сталось со мной, когда он отверз уста, и я услышал его
первую фразу!
      — Господа! — произнес он вдруг, как бы решившись
на всё, и в то же время почти срывавшимся голосом:
— Господа! Еще сегодня утром лежала предо мною
одна из недавно разбросанных здесь беззаконных
бумажек, и я в сотый раз задавал себе вопрос: "в чем
ее тайна?"
      Вся зала разом притихла, все взгляды обратились к
нему, иные с испугом. Нечего сказать, умел
заинтересовать с первого слова. Даже из-за кулис
выставились головы; Липутин и Лямшин с жадностию
прислушивались. Юлия Михайловна опять замахала
мне рукой:
      — Остановите, во что бы ни стало остановите! —
прошептала она в тревоге. Я только пожал плечами;
разве можно было остановить человека решившегося?
Увы, я понял Степана Трофимовича.
      — Эге, о прокламациях! — зашептали в публике;
вся зала шевельнулась.
      — Господа, я разрешил всю тайну. Вся тайна их
эффекта — в их глупости! (Глаза его засверкали.) —
Да, господа, будь это глупость умышленная,
поддельная из расчета, — о это было бы даже
гениально! Но надо отдать им полную справедливость:
они ничего не подделали. Это самая обнаженная, самая
простодушная, самая коротенькая глупость, — c'est la
bкtise dans son essence la plus pure, quelque chose comme
un simple chimique. Будь это хоть каплю умнее
высказано, и всяк увидал бы тотчас всю нищету этой
коротенькой глупости. Но теперь все останавливаются
в недоумении: никто не верит, чтоб это было так
первоначально глупо. "Не может быть, чтоб тут
ничего больше не было", говорит себе всякий и ищет
секрета, видит тайну, хочет прочесть между
строчками, — эффект достигнут! О, никогда еще
глупость не получала такой торжественной награды,
несмотря на то, что так часто ее заслуживала... Ибо, en
parenthиse, глупость, как и высочайший гений,
одинаково полезны в судьбах человечества...
      — Каламбуры сороковых годов! — послышался
чей-то весьма впрочем скромный, голос, но вслед за
ним всё точно сорвалось; зашумели и загалдели.
      — Господа, ура! Я предлагаю тост за глупость! —
прокричал Степан Трофимович, уже в совершенном
исступлении, бравируя залу.
      Я подбежал к нему как бы под предлогом налить
ему воды.
      — Степан Трофимович, бросьте, Юлия
Михайловна умоляет...
      — Нет, бросьте вы меня, праздный молодой
человек! — накинулся он на меня во весь голос. Я
убежал. — Messieurs! — продолжал он, — к чему
волнение, к чему крики негодования, которые слышу?
Я пришел с оливною ветвию. Я принес последнее
слово, ибо в этом деле обладаю последним словом — и
мы помиримся.
      — Долой! — кричали одни.
      — Тише, дайте сказать, дайте высказаться, —
вопила другая часть. Особенно волновался юный
учитель, который, раз осмелившись заговорить, как
будто уже не мог остановиться.
      — Messieurs, последнее слово этого дела — есть
всепрощение. Я, отживший старик, я объявляю
торжественно, что дух жизни веет попрежнему, и
живая сила не иссякла в молодом поколении.
Энтузиазм современной юности так же чист и светел
как и наших времен. Произошло лишь одно:
перемещение целей, замещение одной красоты другою!
Всё недоумение лишь в том, что прекраснее: Шекспир
или сапоги, Рафаэль или петролей?
      — Это донос? — ворчали одни.
      — Компрометирующие вопросы!
      — Agent-provocateur!
      — А я объявляю, — в последней степени азарта
провизжал Степан Трофимович, — а я объявляю, что
Шекспир и Рафаэль — выше освобождения крестьян,
выше народности, выше социализма, выше юного
поколения, выше химии, выше почти всего
человечества, ибо они уже плод, настоящий плод всего
человечества и может быть высший плод, какой
только может быть! Форма красоты уже достигнутая,
без достижения которой я, может, и жить-то не
соглашусь... О боже! — всплеснул он руками, — десять
лет назад я точно так же кричал в Петербурге, с
эстрады, точно то же и теми словами, и точно так же
они не понимали ничего, смеялись и шикали, как
теперь; коротенькие люди, чего вам недостает, чтобы
понять? Да знаете ли, знаете ли вы, что без
англичанина еще можно прожить человечеству, без
Германии можно, без русского человека слишком
возможно, без науки можно, без хлеба можно, без одной
только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет
делать на свете! Вся тайна тут, вся история тут! Сама
наука не простоит минуты без красоты, — знаете ли
вы про это, смеющиеся, — обратится в хамство, гвоздя
не выдумаете!.. Не уступлю! — нелепо прокричал он в
заключение и стукнул изо всей силы по столу кулаком.
      Но покамест он визжал без толку и без порядку,
нарушался порядок и в зале. Многие повскочили с
мест, иные хлынули вперед, ближе к эстраде. Вообще
всё это произошло гораздо быстрее, чем я описываю, и
мер не успели принять. Может тоже и не хотели.
      — Хорошо вам на всем на готовом, баловники! —
проревел у самой эстрады тот же семинарист, с
удовольствием скаля зубы на Степана Трофимовича.
Тот заметил и подскочил к самому краю:
      — Не я ли, не я ли сейчас объявил, что энтузиазм в
молодом поколении так же чист и светел как был, и
что оно погибает, ошибаясь лишь в формах
прекрасного! Мало вам? И если взять, что
провозгласил это убитый, оскорбленный отец, то
неужели, — о коротенькие, — неужели можно стать
выше в беспристрастии и спокойствии взгляда?..
Неблагодарные... несправедливые... для чего, для чего
вы не хотите мириться!..
      И он вдруг зарыдал истерически. Он утирал
пальцами текущие слезы. Плечи и грудь его
сотрясались от рыданий... Он забыл всё на свете.
      Решительный испуг охватил публику, почти все
встали с мест. Быстро вскочила и Юлия Михайловна,
схватив под руку супруга и подымая его с кресел...
Скандал выходил непомерный.
      — Степан Трофимович! — радостно проревел
семинарист. — Здесь в городе и в окрестностях бродит
теперь Федька-каторжный, беглый с каторги. Он
грабит и недавно еще совершил новое убийство.
Позвольте спросить: если б вы его пятнадцать лет
назад не отдали в рекруты в уплату за карточный долг,
то-есть попросту не проиграли в картишки, скажите,
попал бы он в каторгу? резал бы людей, как теперь, в
борьбе за существование? Что скажете, господин
эстетик?
      Я отказываюсь описывать последовавшую сцену.
Во-первых, раздался неистовый аплодисмент.
Аплодировали не все, какая-нибудь пятая доля залы,
но аплодировали неистово. Вся остальная публика
хлынула к выходу, но так как аплодировавшая часть
публики всё теснилась вперед к эстраде, то и
произошло всеобщее замешательство. Дамы
вскрикивали, некоторые девицы заплакали и
просились домой. Лембке, стоя у своего места, дико и
часто озирался кругом. Юлия Михайловна совсем
потерялась — в первый раз во время своего у нас
поприща. Что же до Степана Трофимовича, то в первое
мгновение он, казалось, буквально был раздавлен
словами семинариста; но вдруг поднял обе руки, как
бы распростирая их над публикой, и завопил:
      — Отрясаю прах ног моих и проклинаю... Конец...
конец...
      И повернувшись, он побежал за кулисы, махая и
грозя руками.
      — Он оскорбил общество!.. Верховенского! —
заревели неистовые. Хотели даже броситься за ним в
погоню. Унять было невозможно, по крайней мере в ту
минуту, и — вдруг окончательная катастрофа как
бомба разразилась над собранием и треснула среди его:
третий чтец, тот маньяк, который всё махал кулаком
за кулисами, вдруг выбежал на сцену.
      Вид его был совсем сумасшедший. С широкою,
торжествующею улыбкой, полной безмерной
самоуверенности, осматривал он взволнованную залу
и, казалось, сам был рад беспорядку. Его ни мало не
смущало, что ему придется читать в такой суматохе,
напротив, видимо радовало. Это было так очевидно,
что сразу обратило на себя внимание.
      — Это еще что? — раздались вопросы, — это еще
кто? Тс! что он хочет сказать?
      — Господа! — закричал изо всей силы маньяк, стоя
у самого края эстрады и почти таким же
визгливо-женственным голосом как и Кармазинов, но
только без дворянского присюсюкивания: — Господа!
Двадцать лет назад, накануне войны с пол-Европой,
Россия стояла идеалом в глазах всех статских и тайных
советников. Литература служила в цензуре; в
университетах преподавалась шагистика; войско
обратилось в балет, а народ платил подати и молчал
под кнутом крепостного права. Патриотизм обратился
в драньё взяток с живого и с мертвого. Не бравшие
взяток считались бунтовщиками, ибо нарушали
гармонию. Березовые рощи истреблялись на помощь
порядку. Европа трепетала... Но никогда Россия, во всю
бестолковую тысячу лет своей жизни, не доходила до
такого позора...
      Он поднял кулак, восторженно и грозно махая им
над головой, и вдруг яростно опустил его вниз, как бы
разбивая в прах противника. Неистовый вопль
раздался со всех сторон, грянул оглушительный
аплодисман. Аплодировала уже чуть не половина залы;
увлекались невиннейше: бесчестилась Россия
всенародно, публично, и разве можно было не реветь
от восторга?
      — Вот это дело! Вот так дело! Ура! Нет, это уж не
эстетика!
      Маньяк продолжал в восторге. — С тех пор прошло
двадцать лет. Университеты открыты и
приумножены. Шагистика обратилась в легенду;
офицеров недостает до комплекта тысячами.
Железные дороги поели все капиталы и облегли
Россию как паутиной, так что лет через пятнадцать
пожалуй можно будет куда-нибудь и съездить. Мосты
горят только изредка, а города сгорают правильно, в
установленном порядке по-очереди, в пожарный сезон.
На судах Соломоновские приговоры, а присяжные
берут взятки единственно лишь в борьбе за
существование, когда приходится умирать им с голоду.
Крепостные на воле и лупят друг друга розгачами
вместо прежних помещиков. Моря и океаны водки
испиваются на помощь бюджету, а в Новгороде,
напротив древней и бесполезной Софии —
торжественно воздвигнут бронзовый колоссальный
шар на память тысячелетию уже минувшего
беспорядка и бестолковщины. Европа хмурится и
вновь начинает беспокоиться... Пятнадцать лет
реформ! А между тем никогда Россия, даже в самые
карикатурные эпохи своей бестолковщины, не
доходила...
      Последних слов даже нельзя было и расслышать за
ревом толпы. Видно было, как он опять поднял руку и
победоносно еще раз опустил ее. Восторг перешел все
пределы: вопили, хлопали в ладоши, даже иные из дам
кричали: "Довольно! Лучше ничего не скажете!" Были
как пьяные. Оратор обводил всех глазами и как бы
таял в собственном торжестве. Я видел мельком, что
Лембке в невыразимом волнении кому-то что-то
указывал. Юлия Михайловна, вся бледная, торопливо
говорила о чем-то подбежавшему к ней князю... Но в
эту минуту целая толпа, человек в шесть, лиц более
или менее официальных, ринулась из-за кулис на
эстраду, подхватила оратора и повлекла за кулисы. Не
понимаю, как мог он от них вырваться, но он
вырвался, вновь подскочил к самому краю, и успел
еще прокричать что было мочи, махая своим кулаком:
      — Но никогда Россия еще не доходила...
      Но уже его тащили вновь. Я видел как человек
пятнадцать, может быть, ринулись его освобождать за
кулисы, но не через эстраду, а сбоку, разбивая легкую
загородку, так что та наконец и упала... Я видел потом,
не веря глазам своим, что на эстраду вдруг откуда-то
вскочила студентка (родственница Виргинского), с тем
же своим свертком подмышкой, так же одетая, такая
же красная, такая же сытенькая, окруженная
двумя-тремя женщинами, двумя-тремя мужчинами, в
сопровождении смертельного врага своего гимназиста.
Я успел даже расслышать фразу:
      "Господа, я приехала, чтоб заявить о страданиях
несчастных студентов и возбудить их повсеместно к
протесту".
      Но я бежал. Свой бант я спрятал в карман, и
задними ходами, мне известными, выбрался из дому на
улицу. Прежде всего, конечно, к Степану
Трофимовичу.

 

Страницы: « 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14