Сайт состоит из двух частей. В этой части представлен подробный материал по всем разделам. В другой - представлена краткая информация о Достоевском и его творчестве.

Бесы

Глава первая


Страницы: « 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 »
      Здравствуй, здравствуй, гувернантка!
      Веселись и торжествуй.
      Ретроградка иль Жорж-Зандка,
      Всё равно теперь ликуй!

      — Да это Лебядкина! Лебядкина и есть! —
отозвалось несколько голосов. Раздался смех и даже
аплодисмент, хотя и немногочисленный.

      Учишь ты детей сопливых
      По-французски букварю
      И подмигивать готова,
      Чтобы взял, хоть понмарю!

      — Ура! ура!

      Но в наш век реформ великих
      Не возьмет и пономарь;
      Надо, барышня, "толиких",
      Или снова за букварь.

      — Именно, именно, вот это реализм, без "толиких"
ни шагу!

      Но теперь, когда, пируя,
      Мы собрали капитал,
      И приданое, танцуя,
      Шлем тебе из этих зал, —
               Ретроградка иль Жорж-Зандка,
               Всё равно, теперь ликуй!
               Ты с приданым гувернантка,
               Плюй на всё и торжествуй!

      Признаюсь, я не верил ушам своим. Тут была такая
явная наглость, что возможности не было извинить
Липутина даже глупостью. А Липутин уж как был не
глуп. Намерение было ясное, для меня по крайней
мере: как будто торопились беспорядком. Некоторые
стихи этого идиотского стихотворения, например
самый последний, были такого рода, что никакая
глупость не могла бы его допустить. Липутин, кажется,
и сам почувствовал, что слишком много взял на себя:
совершив свой подвиг, он так опешил от собственной
дерзости, что даже не уходил с эстрады и стоял, как
будто желая что-то еще прибавить. Он верно
предполагал, что выйдет как-нибудь в другом роде; но
даже кучка безобразников, аплодировавшая во время
выходки, вдруг замолкла, тоже как бы опешившая.
Глупее всего, что многие из них приняли всю выходку
патетически, т.-е. вовсе не за пасквиль, а
действительно за реальную правду насчет
гувернантки, за стишки с направлением. Но излишняя
развязность стихов поразила наконец и их. Что же до
всей публики, то вся зала не только была
скандализована, но видимо обиделась. Я не ошибаюсь,
передавая впечатление. Юлия Михайловна говорила
потом, что еще мгновение, и она бы упала в обморок.
Один из самых наипочтеннейших старичков поднял
свою старушку и оба вышли из залы под
провожавшими их тревожными взглядами публики.
Кто знает, может быть пример увлек бы и еще
некоторых, если бы в ту минуту не явился на эстраду
сам Кармазинов, во фраке и в белом галстуке и с
тетрадью в руке. Юлия Михайловна обратила на него
восторженный взгляд, как на избавителя... Но я уже
был за кулисами; мне надо было Липутина.
      — Это вы нарочно! — проговорил я, хватая его в
негодовании за руку.
      — Я ей богу никак не думал, — скорчился он тотчас
же, начиная лгать и прикидываться несчастным; —
стишки только что сейчас принесли, я и подумал, что
как веселая шутка...
      — Вовсе вы этого не подумали. Неужто вы
находите эту бездарную дрянь веселою шуткой?
      — Да-с, нахожу-с.
      — Вы просто лжете, и вовсе вам не сейчас
принесли. Вы сами это сочинили с Лебядкиным
вместе, может быть еще вчера для скандалу.
Последний стих непременно ваш, про пономаря тоже.
Почему он вышел во фраке? Значит, вы его и читать
готовили, если б он не напился пьян?
      Липутин холодно и язвительно посмотрел на меня.
      — Вам-то что за дело? — спросил он вдруг с
странным спокойствием.
      — Как что? Вы тоже носите этот бант... Где Петр
Степанович?
      — Не знаю; здесь где-нибудь; а что?
      — А то, что я теперь вижу насквозь. Это просто
заговор против Юлии Михайловны, чтоб оскандалить
день...
      Липутин опять искоса посмотрел на меня:
      — Да вам-то что? — ухмыльнулся он, пожал
плечами и отошел в сторону.
Меня как бы обдало. Все мои подозрения
оправдывались. А я-то еще надеялся, что ошибаюсь!
Что мне было делать? Я было думал посоветоваться со
Степаном Трофимовичем, но тот стоял пред зеркалом,
примеривал разные улыбки и беспрерывно справлялся
с бумажкой, на которой у него были сделаны отметки.
Ему сейчас после Кармазинова следовало выходить, и
разговаривать со мною он уже был не в состоянии.
Бежать к Юлии Михайловне? Но к той было рано: той
надо было гораздо покрепче урок, чтоб исцелить ее от
убеждения в "окруженности" и во всеобщей к ней
"фанатической преданности". Она бы мне не поверила
и сочла духовидцем. Да и чем она могла помочь? "Э,
подумал я, да ведь и в самом деле мне-то что за дело,
сниму бант и уйду домой, когда начнется". Я так и
произнес "когда начнется", я это помню.
      Но надо было идти слушать Кармазинова.
Оглянувшись в последний раз за кулисами, я заметил,
что тут шныряет-таки довольно постороннего народа и
даже женщин, выходят и уходят. Эти "за кулисы"
было довольно узкое пространство, отгороженное от
публики наглухо занавесью и сообщавшееся сзади
через корридор с другими комнатами. Тут наши
читавшие ожидали своей очереди. Но меня особенно
поразил в это мгновение следующий после Степана
Трофимовича лектор. Это был тоже какой-то в роде
профессора (я и теперь не знаю в точности кто он
такой), удалившийся добровольно из какого-то
заведения после какой-то студенческой истории и
заехавший зачем-то в наш город всего только
несколько дней назад. Его тоже рекомендовали Юлии
Михайловне, и она приняла его с благоговением. Я
знаю теперь, что он был у ней всего только на одном
вечере до чтения, весь тот вечер промолчал,
двусмысленно улыбался шуткам и тону компании,
окружавшей Юлию Михайловну, и на всех произвел
впечатление неприятное надменным и в то же время
до пугливости обидчивым своим видом. Это сама
Юлия Михайловна его завербовала читать. Теперь он
ходил из угла в угол и тоже, как и Степан Трофимович,
шептал про себя, но смотрел в землю, а не в зеркало.
Улыбок не примерял, хотя часто и плотоядно
улыбался. Ясно, что и с ним тоже нельзя было
говорить. Ростом он был мал, лет сорока на вид, лысый
и плешивый, с седоватою бородкой, одет прилично. Но
всего интереснее было, что он с каждым поворотом
подымал вверх свой правый кулак, мотал им в воздухе
над головою и вдруг опускал его вниз, как будто
разбивая в прах какого-то сопротивника. Этот фокус
проделывал он поминутно. Мне стало жутко. Поскорее
побежал я слушать Кармазинова.


      III.

      В зале опять носилось что-то неладное. Объявляю
заранее: я преклоняюсь пред величием гения; но к
чему же эти господа наши гении в конце своих
славных лет поступают иногда совершенно как
маленькие мальчики? Ну что же в том, что он
Кармазинов и вышел с осанкою пятерых камергеров?
Разве можно продержать на одной статье такую
публику как наша целый час? Вообще я сделал
замечание, что будь разгений, но в публичном легком
литературном чтении нельзя занимать собою публику
более двадцати минут безнаказанно. Правда, выход
великого гения встречен был до крайности
почтительно. Даже самые строгие старички изъявили
одобрение и любопытство, а дамы так даже некоторый
восторг. Аплодисмент однако был коротенький, и
как-то недружный, сбившийся. Зато в задних рядах ни
единой выходки, до самого того мгновения, когда
господин Кармазинов заговорил, да и тут почти ничего
не вышло особенно дурного, а так как будто
недоразумение. Я уже прежде упоминал, что у него
был слишком крикливый голос, несколько даже
женственный и при том с настоящим благородным
дворянским присюсюкиванием. Только лишь произнес
он несколько слов, вдруг кто-то громко позволил себе
засмеяться, — вероятно какой-нибудь неопытный
дурачок, не видавший еще ничего светского и при том
при врожденной смешливости. Но демонстрации не
было ни малейшей; напротив, дураку же и зашикали, и
он уничтожился. Но вот господин Кармазинов,
жеманясь и тонируя, объявляет, что он "сначала ни за
что не соглашался читать" (очень надо было
объявлять!). "Есть, дескать, такие строки, которые до
того выпеваются из сердца, что и сказать нельзя, так
что этакую святыню никак нельзя нести в публику"
(ну так зачем же понес?); "но так как его упросили, то
он и понес, и так как сверх того он кладет перо навеки
и поклялся более ни за что не писать, то уж так и быть
написал эту последнюю вещь; и так как он поклялся ни
за что и ничего никогда не читать в публике, то уж так
и быть прочтет эту последнюю статью публике" и т. д.
и т. д. всё в этом роде.
      Но всё бы это ничего, и кто не знает авторских
предисловий? Хотя замечу, при малой образованности
нашей публики и при раздражительности задних рядов,
это всё могло повлиять. Ну не лучше ли было бы
прочитать маленькую повесть, крошечный рассказик в
том роде, как он прежде писывал, — то-есть хоть
обточенно и жеманно, но иногда с остроумием? Этим
было бы всё спасено. Нет-с, не тут-то было! Началась
рацея! Боже, чего тут не было! Положительно скажу,
что даже столичная публика доведена была бы до
столбняка, не только наша. Представьте себе почти два
печатных листа самой жеманной и бесполезной
болтовни; этот господин вдобавок читал еще как-то
свысока, пригорюнясь, точно из милости, так что
выходило даже с обидой для нашей публики. Тема... Но
кто ее мог разобрать, эту тему? Это был какой-то отчет
о каких-то впечатлениях, о каких-то воспоминаниях.
Но чего? Но об чем? — Как ни хмурились наши
губернские лбы целую половину чтения, ничего не
могли одолеть, так что вторую половину прослушали
лишь из учтивости. Правда, много говорилось о любви,
о любви гения к какой-то особе, но признаюсь, это
вышло несколько неловко. К небольшой толстенькой
фигурке гениального писателя как-то не шло бы
рассказывать, на мой взгляд, о своем первом поцелуе...
И, что опять-таки обидно, эти поцелуи происходили
как-то не так как у всего человечества. Тут
непременно кругом растет дрок (непременно дрок или
какая-нибудь такая трава, о которой надобно
справляться в ботанике). При этом на небе непременно
какой-то фиолетовый оттенок, которого конечно никто
никогда не примечал из смертных, т.-е. и все видели,
но не умели приметить, а "вот, дескать, я поглядел и
описываю вам, дуракам, как самую обыкновенную
вещь". Дерево, под которым уселась интересная пара,
непременно какого-нибудь оранжевого цвета. Сидят
они где-то в Германии. Вдруг они видят Помпея или
Кассия накануне сражения, и обоих пронизывает холод
восторга. Какая-то русалка запищала в кустах. Глюк
заиграл в тростнике на скрипке. Пиеса, которую он
играл, названа en toutes lettres, но никому неизвестна,
так что об ней надо справляться в музыкальном
словаре. Меж тем заклубился туман, так заклубился,
так заклубился, что более похож был на миллион
подушек, чем на туман. И вдруг всё исчезает, и
великий гений переправляется зимой в оттепель через
Волгу. Две с половиною страницы переправы, но
всё-таки попадает в прорубь. Гений тонет, — вы
думаете, утонул? И не думал; это всё для того, что
когда он уже совсем утопал и захлебывался, то пред
ним мелькнула льдинка, крошечная льдинка с
горошинку, но чистая и прозрачная "как замороженная
слеза", и в этой льдинке отразилась Германия или
лучше сказать, небо Германии, и радужною игрой
своею отражение напомнило ему ту самую слезу,
которая, "помнишь, скатилась из глаз твоих, когда мы
сидели под изумрудным деревом, и ты воскликнула
радостно: "Нет преступления!" "Да, сказал я сквозь
слезы, но коли так, то ведь нет и праведников". Мы
зарыдали и расстались навеки". — Она куда-то на
берег моря, он в какие-то пещеры; и вот он спускается,
спускается, три года спускается в Москве под
Сухаревою башней, и вдруг в самых недрах земли в
пещере находит лампадку, а пред лампадкой схимника.
Схимник молится. Гений приникает к крошечному
решетчатому оконцу, и вдруг слышит вздох. Вы
думаете, это схимник вздохнул? Очень ему надо
вашего схимника! Нет-с, просто-за-просто этот вздох
напомнил ему ее первый вздох, тридцать семь лет
назад, когда, "помнишь, в Германии, мы сидели под
агатовым деревом, и ты сказала мне: "К чему любить?
Смотри, кругом растет вохра, и я люблю, но перестанет
расти вохра, и я разлюблю". Тут опять заклубился
туман, явился Гофман, просвистала из Шопена
русалка, и вдруг из тумана, в лавровом венке, над
кровлями Рима появился Анк-Марций. Озноб восторга
охватил наши спины, и мы расстались навеки" и т. д. и
т. д. Одним словом, я, может, и не так передаю и
передать не умею, но смысл болтовни был именно в
этом роде. И наконец что за позорная страсть у наших
великих умов к каламбурам в высшем смысле!
Великий европейский философ, великий ученый,
изобретатель, труженик, мученик, — все эти
труждающиеся и обремененные, для нашего русского
великого гения решительно в роде поваров у него на
кухне. Он барин, а они являются к нему с колпаками в
руках и ждут приказаний. Правда, он надменно
усмехается и над Россией, и ничего нет приятнее ему,
как объявить банкротство России во всех отношениях
пред великими умами Европы, но что касается его
самого, — нет-с, он уже над этими великими умами
Европы возвысился; все они лишь материал для его
каламбуров. Он берет чужую идею, приплетает к ней
ее антитез, и каламбур готов. Есть преступление, нет
преступления; правды нет, праведников нет; атеизм,
дарвинизм, московские колокола... Но увы, он уже не
верит в московские колокола; Рим, лавры... но он даже
не верит в лавры... Тут казенный припадок
Байроновской тоски, гримаса из Гейне, что-нибудь из
Печорина, — и пошла и пошла, засвистала машина... "А
впрочем похвалите, похвалите, я ведь это ужасно
люблю, я ведь это только так говорю, что кладу перо;
подождите, я еще вам триста раз надоем, читать
устанете..."
      Разумеется, кончилось не так ладно; но то худо, что
с него-то и началось. Давно уже началось шарканье,
сморканье, кашель и всё то, что бывает, когда на
литературном чтении литератор, кто бы он ни был,
держит публику более двадцати минут. Но гениальный
писатель ничего этого не замечал. Он продолжал
сюсюкать и мямлить, знать не зная публики, так что
все стали приходить в недоумение. Как вдруг в задних
рядах послышался одинокий, но громкий голос:
      — Господи, какой вздор!
      Это выскочило невольно и, я уверен, безо всякой
демонстрации. Просто устал человек. Но господин
Кармазинов приостановился, насмешливо поглядел на
публику, и вдруг просюсюкал с осанкой уязвленного
камергера: — Я, кажется, вам, господа, надоел
порядочно?
      Вот в том-то и вина его, что он первый заговорил;
ибо, вызывая таким образом на ответ, тем самым дал
возможность всякой сволочи тоже заговорить и
так-сказать даже законно, тогда как если б удержался,
то посморкались, посморкались бы, и сошло бы
как-нибудь... Может быть, он ждал аплодисмента в
ответ на свой вопрос; но аплодисмента не раздалось;
напротив, все как будто испугались, съёжились и
притихли.
      — Вы вовсе никогда не видали Анк-Марция, это
всё слог, — раздался вдруг один раздраженный, даже
как бы наболевший голос.
      — Именно, — подхватил сейчас же другой голос: —
нынче нет привидений, а естественные науки.
Справьтесь с естественными науками.
      — Господа, я менее всего ожидал таких
возражений, — ужасно удивился Кармазинов. Великий
гений совсем отвык в Карлсруэ от отечества.
      — В наш век стыдно читать, что мир стоит на трех
рыбах, — протрещала вдруг одна девица. — Вы,
Кармазинов, не могли спускаться в пещеры к
пустыннику. Да и кто говорит теперь про
пустынников?
      — Господа, всего более удивляет меня, что это так
серьезно. Впрочем... впрочем вы совершенно правы.
Никто более меня не уважает реальную правду...
      Он хоть и улыбался иронически, но сильно был
поражен. Лицо его так и выражало: "Я ведь не такой,
как вы думаете, я ведь за вас, только хвалите меня,
хвалите больше, как можно больше, я это ужасно
люблю"...
      — Господа, — прокричал он наконец уже совсем
уязвленный, — я вижу, что моя бедная поэмка не туда
попала. Да и сам я, кажется, не туда попал.
      — Метил в ворону, а попал в корову, — крикнул во
всё горло какой-то дурак, должно быть пьяный, и на
него уж конечно не надо бы обращать внимания.
Правда, раздался непочтительный смех.
      — В корову, говорите вы? — тотчас же подхватил
Кармазинов. Голос его становился всё крикливее. —
Насчет ворон и коров я позволю себе, господа,
удержаться. Я слишком уважаю даже всякую публику,
чтобы позволить себе сравнения, хотя бы и невинные;
но я думал...
      — Однако вы, милостивый государь, не очень бы...
— прокричал кто-то из задних рядов.
      — Но я полагал, что, кладя перо и прощаясь с
читателем, буду выслушан...
      — Нет, нет, мы желаем слушать, желаем, —
раздалось несколько осмелившихся наконец голосов из
первого ряда.
      — Читайте, читайте! — подхватило несколько
восторженных дамских голосов, и наконец-то
прорвался аплодисмент, правда мелкий, жиденький.
Кармазинов криво улыбнулся и привстал с места.
      — Поверьте, Кармазинов, что все считают даже за
честь... — не удержалась даже сама предводительша.
      — Господин Кармазинов, — раздался вдруг один
свежий юный голос из глубины залы. Это был голос
очень молоденького учителя уездного училища,
прекрасного молодого человека, тихого и благородного,
у нас недавнего еще гостя. Он даже привстал с места.
      — Господин Кармазинов, если б я имел счастие так
полюбить, как вы нам описали, то право я не поместил
бы про мою любовь в статью, назначенную для
публичного чтения...
      Он даже весь покраснел.
      — Господа, — прокричал Кармазинов, — я кончил.
Я опускаю конец и удаляюсь. Но позвольте мне
прочесть только шесть заключительных строк:
      "Да, друг читатель, прощай! — начал он тотчас же
по рукописи и уже не садясь в кресла. — "Прощай,
читатель; даже не очень настаиваю на том, чтобы мы
расстались друзьями: к чему в самом деле тебя
беспокоить? Даже брани, о брани меня, сколько
хочешь, если тебе это доставит какое-нибудь
удовольствие. Но лучше всего, если бы мы забыли друг
друга навеки. И если бы все вы, читатели, стали вдруг
настолько добры, что, стоя на коленях, начали
упрашивать со слезами: "Пиши, о пиши для нас,
Кармазинов — для отечества, для потомства, для
лавровых венков", то и тогда бы я вам ответил,
разумеется, поблагодарив со всею учтивостью: "Нет
уж, довольно мы повозились друг с другом, милые
соотечественники, merci! Пора нам в разные стороны!
Merci, merci, merci."
      Кармазинов церемонно поклонился и весь красный,
как будто его сварили, отправился за кулисы.
      — И вовсе никто не будет стоять на коленях; дикая
фантазия.
      — Экое ведь самолюбие!
      — Это только юмор, — поправил было кто-то
потолковее.
      — Нет, уж избавьте от вашего юмора.
      — Однако ведь это дерзость, господа.
      — По крайней мере теперь-то хоть кончил.
      — Эк скуки натащили!
      Но все эти невежественные возгласы задних рядов
(не одних впрочем задних) были заглушены
аплодисментом другой части публики. Вызывали
Кармазинова. Несколько дам, имея во главе Юлию
Михайловну и предводительшу, столпились у эстрады.
В руках Юлии Михайловны явился роскошный
лавровый венок, на белой бархатной подушке, в другом
венке из живых роз.
      — Лавры! — произнес Кармазинов с тонкою и
несколько язвительною усмешкой; — я, конечно,
тронут и принимаю этот заготовленный заранее, но
еще не успевший увянуть венок с живым чувством; но
уверяю вас, mesdames, я настолько вдруг сделался
реалистом, что считаю в наш век лавры гораздо
уместнее в руках искусного повара, чем в моих...
      — Да повара-то полезнее, — прокричал тот самый
семинарист, который был в "заседании" у
Виргинского. Порядок несколько нарушился. Из многих
рядов повскочили, чтобы видеть церемонию с
лавровым венком.
      — Я за повара теперь еще три целковых придам, —
громко подхватил другой голос, слишком даже громко,
громко с настойчивостью.
      — И я.
      — И я.
      — Да неужели здесь нет буфета?
      — Господа, это просто обман...
Впрочем надо признаться, что все эти разнузданные
господа еще сильно боялись наших сановников, да и
пристава, бывшего в зале. Кое-как, минут в десять, все
опять разместились, но прежнего порядка уже не
восстановлялось. И вот в этот-то начинающийся хаос и
попал бедный Степан Трофимович...


      IV.

      Я однако сбегал к нему еще раз за кулисы и успел
предупредить, вне себя, что, по моему мнению, всё
лопнуло и что лучше ему вовсе не выходить, а сейчас
же уехать домой, отговорившись хоть холериной, а я
бы тоже скинул бант и с ним отправился. Он в это
мгновение проходил уже на эстраду, вдруг
остановился, оглядел меня высокомерно с головы до
ног и торжественно произнес:
      — Почему же вы считаете меня, милостивый
государь, способным на подобную низость?
      Я отступил. Я убежден был как дважды два, что без
катастрофы он оттуда не выйдет. Между тем как я
стоял в полном унынии, предо мною мелькнула опять
фигура приезжего профессора, которому очередь была
выходить после Степана Трофимовича и который
давеча всё поднимал вверх и опускал со всего размаху
кулак. Он всё еще так же расхаживал взад и вперед,
углубившись в себя и бормоча что-то себе под нос с
ехидною, но торжествующею улыбкой. Я как-то почти
без намерения (дернуло же меня и тут) подошел и к
нему:
      — Знаете, — сказал я, — по многим примерам, если
читающий держит публику более двадцати минут, то
она уже не слушает. Полчаса никакая даже
знаменитость не продержится...
      Он вдруг остановился и даже как бы весь затрясся
от обиды. Необъятное высокомерие выразилось в его
лице.
      — Не беспокойтесь, — пробормотал он
презрительно и прошел мимо. В эту минуту раздался в
зале голос Степана Трофимовича.
      "Э, чтобы вас всех!" подумал я и побежал в залу.
      Степан Трофимович уселся в кресла, еще среди
остававшегося беспорядка. В передних рядах его
видимо встретили нерасположенные взгляды. (В клубе
его в последнее время как-то перестали любить и
гораздо меньше прежнего уважали.) Впрочем и то уж
было хорошо, что не шикали. Странная была у меня
идея еще со вчерашнего дня: мне всё казалось, что его
тотчас же освищут, лишь только он покажется. А
между тем его не сейчас даже и приметили за
некоторым остававшимся беспорядком. И на что мог
надеяться этот человек, если уж с Кармазиновым так
поступили? Он был бледен; десять лет не являлся он
пред публикой. По волнению и по всему слишком мне в
нем знакомому, для меня ясно было, что и сам он
смотрит на теперешнее появление свое на эстраде как
на решение судьбы своей или в роде того. Вот этого-то
я и боялся. Дорог мне был этот человек. И что же
сталось со мной, когда он отверз уста, и я услышал его
первую фразу!
      — Господа! — произнес он вдруг, как бы решившись
на всё, и в то же время почти срывавшимся голосом:
— Господа! Еще сегодня утром лежала предо мною
одна из недавно разбросанных здесь беззаконных
бумажек, и я в сотый раз задавал себе вопрос: "в чем
ее тайна?"
      Вся зала разом притихла, все взгляды обратились к
нему, иные с испугом. Нечего сказать, умел
заинтересовать с первого слова. Даже из-за кулис
выставились головы; Липутин и Лямшин с жадностию
прислушивались. Юлия Михайловна опять замахала
мне рукой:
      — Остановите, во что бы ни стало остановите! —
прошептала она в тревоге. Я только пожал плечами;
разве можно было остановить человека решившегося?
Увы, я понял Степана Трофимовича.
      — Эге, о прокламациях! — зашептали в публике;
вся зала шевельнулась.
      — Господа, я разрешил всю тайну. Вся тайна их
эффекта — в их глупости! (Глаза его засверкали.) —
Да, господа, будь это глупость умышленная,
поддельная из расчета, — о это было бы даже
гениально! Но надо отдать им полную справедливость:
они ничего не подделали. Это самая обнаженная, самая
простодушная, самая коротенькая глупость, — c'est la
bкtise dans son essence la plus pure, quelque chose comme
un simple chimique. Будь это хоть каплю умнее
высказано, и всяк увидал бы тотчас всю нищету этой
коротенькой глупости. Но теперь все останавливаются
в недоумении: никто не верит, чтоб это было так
первоначально глупо. "Не может быть, чтоб тут
ничего больше не было", говорит себе всякий и ищет
секрета, видит тайну, хочет прочесть между
строчками, — эффект достигнут! О, никогда еще
глупость не получала такой торжественной награды,
несмотря на то, что так часто ее заслуживала... Ибо, en
parenthиse, глупость, как и высочайший гений,
одинаково полезны в судьбах человечества...
      — Каламбуры сороковых годов! — послышался
чей-то весьма впрочем скромный, голос, но вслед за
ним всё точно сорвалось; зашумели и загалдели.
      — Господа, ура! Я предлагаю тост за глупость! —
прокричал Степан Трофимович, уже в совершенном
исступлении, бравируя залу.
      Я подбежал к нему как бы под предлогом налить
ему воды.
      — Степан Трофимович, бросьте, Юлия
Михайловна умоляет...
      — Нет, бросьте вы меня, праздный молодой
человек! — накинулся он на меня во весь голос. Я
убежал. — Messieurs! — продолжал он, — к чему
волнение, к чему крики негодования, которые слышу?
Я пришел с оливною ветвию. Я принес последнее
слово, ибо в этом деле обладаю последним словом — и
мы помиримся.
      — Долой! — кричали одни.
      — Тише, дайте сказать, дайте высказаться, —
вопила другая часть. Особенно волновался юный
учитель, который, раз осмелившись заговорить, как
будто уже не мог остановиться.
      — Messieurs, последнее слово этого дела — есть
всепрощение. Я, отживший старик, я объявляю
торжественно, что дух жизни веет попрежнему, и
живая сила не иссякла в молодом поколении.
Энтузиазм современной юности так же чист и светел
как и наших времен. Произошло лишь одно:
перемещение целей, замещение одной красоты другою!
Всё недоумение лишь в том, что прекраснее: Шекспир
или сапоги, Рафаэль или петролей?
      — Это донос? — ворчали одни.
      — Компрометирующие вопросы!
      — Agent-provocateur!
      — А я объявляю, — в последней степени азарта
провизжал Степан Трофимович, — а я объявляю, что
Шекспир и Рафаэль — выше освобождения крестьян,
выше народности, выше социализма, выше юного
поколения, выше химии, выше почти всего
человечества, ибо они уже плод, настоящий плод всего
человечества и может быть высший плод, какой
только может быть! Форма красоты уже достигнутая,
без достижения которой я, может, и жить-то не
соглашусь... О боже! — всплеснул он руками, — десять
лет назад я точно так же кричал в Петербурге, с
эстрады, точно то же и теми словами, и точно так же
они не понимали ничего, смеялись и шикали, как
теперь; коротенькие люди, чего вам недостает, чтобы
понять? Да знаете ли, знаете ли вы, что без
англичанина еще можно прожить человечеству, без
Германии можно, без русского человека слишком
возможно, без науки можно, без хлеба можно, без одной
только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет
делать на свете! Вся тайна тут, вся история тут! Сама
наука не простоит минуты без красоты, — знаете ли
вы про это, смеющиеся, — обратится в хамство, гвоздя
не выдумаете!.. Не уступлю! — нелепо прокричал он в
заключение и стукнул изо всей силы по столу кулаком.
      Но покамест он визжал без толку и без порядку,
нарушался порядок и в зале. Многие повскочили с
мест, иные хлынули вперед, ближе к эстраде. Вообще
всё это произошло гораздо быстрее, чем я описываю, и
мер не успели принять. Может тоже и не хотели.
      — Хорошо вам на всем на готовом, баловники! —
проревел у самой эстрады тот же семинарист, с
удовольствием скаля зубы на Степана Трофимовича.
Тот заметил и подскочил к самому краю:
      — Не я ли, не я ли сейчас объявил, что энтузиазм в
молодом поколении так же чист и светел как был, и
что оно погибает, ошибаясь лишь в формах
прекрасного! Мало вам? И если взять, что
провозгласил это убитый, оскорбленный отец, то
неужели, — о коротенькие, — неужели можно стать
выше в беспристрастии и спокойствии взгляда?..
Неблагодарные... несправедливые... для чего, для чего
вы не хотите мириться!..
      И он вдруг зарыдал истерически. Он утирал
пальцами текущие слезы. Плечи и грудь его
сотрясались от рыданий... Он забыл всё на свете.
      Решительный испуг охватил публику, почти все
встали с мест. Быстро вскочила и Юлия Михайловна,
схватив под руку супруга и подымая его с кресел...
Скандал выходил непомерный.
      — Степан Трофимович! — радостно проревел
семинарист. — Здесь в городе и в окрестностях бродит
теперь Федька-каторжный, беглый с каторги. Он
грабит и недавно еще совершил новое убийство.
Позвольте спросить: если б вы его пятнадцать лет
назад не отдали в рекруты в уплату за карточный долг,
то-есть попросту не проиграли в картишки, скажите,
попал бы он в каторгу? резал бы людей, как теперь, в
борьбе за существование? Что скажете, господин
эстетик?
      Я отказываюсь описывать последовавшую сцену.
Во-первых, раздался неистовый аплодисмент.
Аплодировали не все, какая-нибудь пятая доля залы,
но аплодировали неистово. Вся остальная публика
хлынула к выходу, но так как аплодировавшая часть
публики всё теснилась вперед к эстраде, то и
произошло всеобщее замешательство. Дамы
вскрикивали, некоторые девицы заплакали и
просились домой. Лембке, стоя у своего места, дико и
часто озирался кругом. Юлия Михайловна совсем
потерялась — в первый раз во время своего у нас
поприща. Что же до Степана Трофимовича, то в первое
мгновение он, казалось, буквально был раздавлен
словами семинариста; но вдруг поднял обе руки, как
бы распростирая их над публикой, и завопил:
      — Отрясаю прах ног моих и проклинаю... Конец...
конец...
      И повернувшись, он побежал за кулисы, махая и
грозя руками.
      — Он оскорбил общество!.. Верховенского! —
заревели неистовые. Хотели даже броситься за ним в
погоню. Унять было невозможно, по крайней мере в ту
минуту, и — вдруг окончательная катастрофа как
бомба разразилась над собранием и треснула среди его:
третий чтец, тот маньяк, который всё махал кулаком
за кулисами, вдруг выбежал на сцену.
      Вид его был совсем сумасшедший. С широкою,
торжествующею улыбкой, полной безмерной
самоуверенности, осматривал он взволнованную залу
и, казалось, сам был рад беспорядку. Его ни мало не
смущало, что ему придется читать в такой суматохе,
напротив, видимо радовало. Это было так очевидно,
что сразу обратило на себя внимание.
      — Это еще что? — раздались вопросы, — это еще
кто? Тс! что он хочет сказать?
      — Господа! — закричал изо всей силы маньяк, стоя
у самого края эстрады и почти таким же
визгливо-женственным голосом как и Кармазинов, но
только без дворянского присюсюкивания: — Господа!
Двадцать лет назад, накануне войны с пол-Европой,
Россия стояла идеалом в глазах всех статских и тайных
советников. Литература служила в цензуре; в
университетах преподавалась шагистика; войско
обратилось в балет, а народ платил подати и молчал
под кнутом крепостного права. Патриотизм обратился
в драньё взяток с живого и с мертвого. Не бравшие
взяток считались бунтовщиками, ибо нарушали
гармонию. Березовые рощи истреблялись на помощь
порядку. Европа трепетала... Но никогда Россия, во всю
бестолковую тысячу лет своей жизни, не доходила до
такого позора...
      Он поднял кулак, восторженно и грозно махая им
над головой, и вдруг яростно опустил его вниз, как бы
разбивая в прах противника. Неистовый вопль
раздался со всех сторон, грянул оглушительный
аплодисман. Аплодировала уже чуть не половина залы;
увлекались невиннейше: бесчестилась Россия
всенародно, публично, и разве можно было не реветь
от восторга?
      — Вот это дело! Вот так дело! Ура! Нет, это уж не
эстетика!
      Маньяк продолжал в восторге. — С тех пор прошло
двадцать лет. Университеты открыты и
приумножены. Шагистика обратилась в легенду;
офицеров недостает до комплекта тысячами.
Железные дороги поели все капиталы и облегли
Россию как паутиной, так что лет через пятнадцать
пожалуй можно будет куда-нибудь и съездить. Мосты
горят только изредка, а города сгорают правильно, в
установленном порядке по-очереди, в пожарный сезон.
На судах Соломоновские приговоры, а присяжные
берут взятки единственно лишь в борьбе за
существование, когда приходится умирать им с голоду.
Крепостные на воле и лупят друг друга розгачами
вместо прежних помещиков. Моря и океаны водки
испиваются на помощь бюджету, а в Новгороде,
напротив древней и бесполезной Софии —
торжественно воздвигнут бронзовый колоссальный
шар на память тысячелетию уже минувшего
беспорядка и бестолковщины. Европа хмурится и
вновь начинает беспокоиться... Пятнадцать лет
реформ! А между тем никогда Россия, даже в самые
карикатурные эпохи своей бестолковщины, не
доходила...
      Последних слов даже нельзя было и расслышать за
ревом толпы. Видно было, как он опять поднял руку и
победоносно еще раз опустил ее. Восторг перешел все
пределы: вопили, хлопали в ладоши, даже иные из дам
кричали: "Довольно! Лучше ничего не скажете!" Были
как пьяные. Оратор обводил всех глазами и как бы
таял в собственном торжестве. Я видел мельком, что
Лембке в невыразимом волнении кому-то что-то
указывал. Юлия Михайловна, вся бледная, торопливо
говорила о чем-то подбежавшему к ней князю... Но в
эту минуту целая толпа, человек в шесть, лиц более
или менее официальных, ринулась из-за кулис на
эстраду, подхватила оратора и повлекла за кулисы. Не
понимаю, как мог он от них вырваться, но он
вырвался, вновь подскочил к самому краю, и успел
еще прокричать что было мочи, махая своим кулаком:
      — Но никогда Россия еще не доходила...
      Но уже его тащили вновь. Я видел как человек
пятнадцать, может быть, ринулись его освобождать за
кулисы, но не через эстраду, а сбоку, разбивая легкую
загородку, так что та наконец и упала... Я видел потом,
не веря глазам своим, что на эстраду вдруг откуда-то
вскочила студентка (родственница Виргинского), с тем
же своим свертком подмышкой, так же одетая, такая
же красная, такая же сытенькая, окруженная
двумя-тремя женщинами, двумя-тремя мужчинами, в
сопровождении смертельного врага своего гимназиста.
Я успел даже расслышать фразу:
      "Господа, я приехала, чтоб заявить о страданиях
несчастных студентов и возбудить их повсеместно к
протесту".
      Но я бежал. Свой бант я спрятал в карман, и
задними ходами, мне известными, выбрался из дому на
улицу. Прежде всего, конечно, к Степану
Трофимовичу.

 <

Страницы: « 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 »