Сайт состоит из двух частей. В этой части представлен подробный материал по всем разделам. В другой - представлена краткая информация о Достоевском и его творчестве.

Бесы

Глава пятая


Страницы: « 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14
— Он не смеет ничего подумать. 

— Та-та-та, если бы не был в вас влюблен как баран, не бегал бы по улицам высуня язык и не поднял бы по городу всех собак. Он у меня раму выбил. 

                                                    V.

Шатов застал Кириллова, всё еще ходившего из угла в угол по комнате, до того рассеянным, что тот даже забыл о приезде жены, слушал и не понимал. 

— Ах да, — вспомнил он вдруг, как бы отрываясь с усилием и только на миг от какой-то увлекавшей его идеи, — да... старуха... Жена или старуха? Постойте: и жена и старуха, так? Помню; ходил; старуха придет, только не сейчас. Берите подушку. Еще что? Да... Постойте, бывают с вами, Шатов, — минуты вечной гармония?

— Знаете, Кириллов, вам нельзя больше не спать по ночам. Кириллов очнулся и — странно — заговорил гораздо складнее, чем даже всегда говорил; видно было, что он давно уже всё это формулировал и может быть записал:

— Есть секунды, их всего зараз приходит пять или шесть, и вы вдруг чувствуете присутствие вечной гармонии, совершенно достигнутой. Это не земное; я не про то, что оно небесное, а про то, что человек в земном виде не может перенести. Надо перемениться физически или умереть, Это чувство ясное и неоспоримое. Как будто вдруг ощущаете всю природу я вдруг говорите: да, это правда. Бог, когда мир создавал, то в конце каждого дня создания говорил: "да, это правда, это хорошо". Это... это не умиление, а только так, радость. Вы не прощаете ничего, потому что прощать уже нечего. Вы не то что любите, о — тут выше любви! Всего страшнее, что так ужасно ясно и такая радость. Если более пяти секунд — то душа не выдержит и должна исчезнуть. В эти пять секунд я проживаю жизнь и за них отдам всю мою жизнь, потому что стоит. Чтобы выдержать десять секунд, надо перемениться физически. Я думаю, человек должен перестать родить. К чему дети, к чему развитие, коли
цель достигнута? В Евангелии сказано, что в воскресении не будут родить, а будут как ангелы божии. Намек. Ваша жена родит? 

— Кириллов, это часто приходит? 

— В три дня раз, в неделю раз. 

— У вас нет падучей? 

— Нет.

— Значит, будет. Берегитесь, Кириллов, я слышал, что именно так падучая начинается. Мне один эпилептик подробно описывал это предварительное ощущение пред припадком, точь-в-точь как вы; пять секунд и он назначал и говорил, что более нельзя вынести. Вспомните Магометов кувшин, не успевший пролиться, пока он облетел на коне своем рай. Кувшин — это те же пять секунд; слишком напоминает вашу гармонию, а Магомет был эпилептик. Берегитесь, Кириллов, падучая! 

— Не успеет, — тихо усмехнулся Кириллов.


      VI.

      Ночь проходила. Шатова посылали, бранили,
призывали. Marie дошла до последней степени страха
за свою жизнь. Она кричала, что хочет жить
"непременно, непременно!" и боится умереть: "не
надо, не надо!" повторяла она. Если бы не Арина
Прохоровна, то было бы очень плохо. Мало-по-малу
она совершенно овладела пациенткой. Та стала
слушаться каждого слова ее, каждого окрика, как
ребенок. Арина Прохоровна брала строгостью, а не
лаской, зато работала мастерски. Стало рассветать.
Арина Прохоровна вдруг выдумала, что Шатов сейчас
выбегал на лестницу и богу молился, и стала смеяться.
Marie тоже засмеялась злобно, язвительно, точно ей
легче было от этого смеха. Наконец Шатова выгнали
совсем. Наступило сырое, холодное утро. Он приник
лицом к стене, в углу, точь-в-точь как накануне, когда
входил Эркель. Он дрожал как лист, боялся думать, но
ум его цеплялся мыслию за всё представлявшееся, как
бывает во сне. Мечты беспрерывно увлекали его и
беспрерывно обрывались как гнилые нитки. Из
комнаты раздались наконец уже не стоны, а ужасные,
чисто-животные кряки, невыносимые, невозможные.
Он хотел было заткнуть уши, но не мог, и упал на
колена, бессознательно повторяя: "Marie, Marie!" И
вот наконец раздался крик, новый крик, от которого
Шатов вздрогнул и вскочил с колен, крик младенца,
слабый, надтреснутый. Он перекрестился и бросился в
комнату. В руках у Арины Прохоровны кричало и
копошилось крошечными ручками и ножками
маленькое, красное, сморщенное существо,
беспомощное до ужаса и зависящее как пылинка от
первого дуновения ветра, но кричавшее и заявлявшее
о себе, как будто тоже имело какое-то самое полное
право на жизнь... Marie лежала как без чувств, но через
минуту открыла глаза и странно, странно поглядела на
Шатова: совсем какой-то новый был этот взгляд,
какой именно, он еще понять был не в силах, но
никогда прежде он не знал и не помнил у ней такого
взгляда.
      — Мальчик? Мальчик? — болезненным голосом
спросила она Арину Прохоровну.
      — Мальчишка! — крикнула та в ответ, увертывая
ребенка. На мгновение, когда она уже увертела его и
собиралась положить поперек кровати, между двумя
подушками, она передала его подержать Шатову.
Marie, как-то исподтишка и как будто боясь Арины
Прохоровны, кивнула ему. Тот сейчас понял и поднес
показать ей младенца.
      — Какой... хорошенький... — слабо прошептала она
с улыбкой.
      — Фу, как он смотрит! — весело рассмеялась
торжествующая Арина Прохоровна, заглянув в лицо
Шатову; — экое ведь у него лицо!
      — Веселитесь, Арина Прохоровна... Это великая
радость... — с идиотски-блаженным видом пролепетал
Шатов, просиявший после двух слов Marie о ребенке.
      — Какая такая у вас там великая радость? —
веселилась Арина Прохоровна, суетясь, прибираясь и
работая как каторжная.
      — Тайна появления нового существа, великая
тайна и необъяснимая, Арина Прохоровна, и как жаль,
что вы этого не понимаете!
      Шатов бормотал бессвязно, чадно и восторженно.
Как будто что-то шаталось в его голове и само собою
без воли его выливалось из души.
      — Было двое, и вдруг третий человек, новый дух,
цельный, законченный, как не бывает от рук
человеческих; новая мысль и новая любовь, даже
страшно... И нет ничего выше на свете!
      — Эк напорол! Просто дальнейшее развитие
организма, и ничего тут нет, никакой тайны, —
искренно и весело хохотала Арина Прохоровна. — Этак
всякая муха тайна. Но вот что: лишним людям не надо
бы родиться. Сначала перекуйте так всё, чтоб они не
были лишние, а потом и родите их. А то вот его в
приют послезавтра тащить... Впрочем это так и надо.
      — Никогда он не пойдет от меня в приют! —
уставившись в пол, твердо произнес Шатов.
      — Усыновляете?
      — Он и есть мой сын.
      — Конечно он Шатов, по закону Шатов, и нечего
вам выставляться благодетелем-то рода
человеческого. Не могут без фраз. Ну, ну, хорошо,
только вот что, господа, — кончила она наконец
прибираться, — мне идти пора. Я еще поутру приду и
вечером приду, если надо, а теперь, так как всё
слишком благополучно сошло, то надо и к другим
сбегать, давно ожидают. Там у вас, Шатов, старуха
где-то сидит; старуха-то старухой, но не оставляйте и
вы, муженек; посидите подле, авось пригодитесь;
Марья-то Игнатьевна, кажется, вас не прогонит... ну,
ну, ведь я смеюсь...
      У ворот, куда проводил ее Шатов, она прибавила
уже ему одному:
      — Насмешили вы меня на всю жизнь; денег с вас не
возьму; во сне рассмеюсь. Смешнее, как вы в эту ночь,
ничего не видывала.
      Она ушла совершенно довольная. По виду Шатова и
по разговору его оказалось ясно, как день, что этот
человек "в отцы собирается и тряпка последней руки".
Она нарочно забежала, хотя прямее и ближе было
пройти к другой пациентке, чтобы сообщить об этом
Виргинскому.
      — Marie, она велела тебе погодить спать некоторое
время, хотя это, я вижу, ужасно трудно... — робко
начал Шатов. — Я тут у окна посижу и постерегу тебя,
а?
      И он уселся у окна сзади дивана, так что ей никак
нельзя было его видеть. Но не прошло и минуты, она
подозвала его и брезгливо попросила поправить
подушку. Он стал оправлять. Она сердито смотрела в
стену.
      — Не так, ох не так... Что за руки!
      Шатов поправил еще.
      — Нагнитесь ко мне, — вдруг дико проговорила
она, как можно стараясь не глядеть на него. Он
вздрогнул, но нагнулся.
      — Еще... не так... ближе, — и вдруг левая рука ее
стремительно обхватила его шею, и на лбу своем он
почувствовал крепкий, влажный ее поцелуй.
      — Marie!
      Губы ее дрожали, она крепилась, но вдруг
приподнялась и, засверкав глазами, проговорила:
      — Николай Ставрогин подлец!
      И бессильно, как подрезанная, упала лицом в
подушку, истерически зарыдав и крепко сжимая в
своей руке руку Шатова.
      С этой минуты она уже не отпускала его более от
себя, она потребовала, чтоб он сел у ее изголовья.
Говорить она могла мало, но всё смотрела на него и
улыбалась ему как блаженная. Она вдруг точно
обратилась в какую-то дурочку. Всё как будто
переродилось. Шатов то плакал, как маленький
мальчик, то говорил бог знает что, дико, чадно,
вдохновенно; целовал у ней руки; она слушала с
упоением; может быть и не понимая, но ласково
перебирала ослабевшею рукой его волосы,
приглаживала их, любовалась ими. Он говорил ей о
Кириллове, о том, как теперь они жить начнут "вновь
и навсегда", о существовании бога, о том, что все
хороши... В восторге опять вынули ребеночка
посмотреть.
      — Marie, — вскричал он, держа на руках ребенка,
— кончено с старым бредом, с позором и мертвечиной!
Давай трудиться и на новую дорогу втроем, да, да!.. Ах,
да: как же мы его назовем, Marie?
      — Его? Как назовем?—переговорила она с
удивлением, и вдруг в лице ее изобразилась страшная
горесть.
      Она сплеснула руками, укоризненно посмотрела на
Шатова и бросилась лицом в подушку.
      — Marie, что с тобой? — вскричал он с горестным
испугом.
      — И вы могли, могли... О, неблагодарный!
      — Marie, прости, Marie... Я только спросил, как
назвать. Я не знаю...
      — Иваном, Иваном, — подняла она разгоревшееся и
омоченное слезами лицо; — неужели вы могли
предположить что каким-нибудь другим ужасным
именем?
      — Marie, успокойся, о, как ты расстроена!
      — Новая грубость; что вы расстройству
приписываете? Бьюсь об заклад, что если б я сказала
назвать его... тем ужасным именем, так вы бы тотчас
же согласились, даже бы не заметили! О,
неблагородные, низкие, все, все!
      Через минуту, разумеется, помирились. Шатов
уговорил ее заснуть. Она заснула, но всё еще не
выпуская его руки из своей, просыпалась часто,
взглядывала на него, точно боясь, что он уйдет, и
опять засыпала.
      Кириллов прислал старуху "поздравить" и кроме
того горячего чаю, только что зажаренных котлет и
бульйону с белым хлебом для "Марьи Игнатьевны".
Больная выпила бульйон с жадностью, старуха
перепеленала ребенка, Marie заставила и Шатова
съесть котлет.
      Время проходило. Шатов в бессилии заснул и сам
на стуле, головой на подушке Marie. Так застала их
сдержавшая слово Арина Прохоровна, весело их
разбудила, поговорила о чем надо с Marie, осмотрела
ребенка и опять не велела Шатову отходить. Затем
сострив над "супругами" с некоторым оттенком
презрения и высокомерия, ушла так же довольная как
и давеча.
      Было уже совсем темно, когда проснулся Шатов.
Он поскорее зажег свечу и побежал за старухой; но
едва ступил с лестницы, как чьи-то тихие, неспешные
шаги поднимавшегося навстречу ему человека
поразили его. Вошел Эркель.
      — Не входите! — прошептал Шатов и,
стремительно схватив его за руку, потащил назад к
воротам. — Ждите здесь, сейчас выйду, я совсем,
совсем позабыл о вас! О, как вы о себе напомнили!
      Он так заспешил, что даже не забежал к Кириллову,
а вызвал только старуху. Marie пришла в отчаяние и
негодование, что он "мог только подумать оставить ее
одну".
      — Но, — вскричал он восторженно, — это уже
самый последний шаг! А там новый путь, и никогда,
никогда не вспомянем о старом ужасе!
      Кое-как он уговорил ее и обещал вернуться ровно в
девять часов; крепко поцеловал ее, поцеловал ребенка
и быстро сбежал к Эркелю.
      Оба отправлялись в Ставрогинский парк в
Скворешниках, где года полтора назад, в уединенном
месте, на самом краю парка, там где уже начинался
сосновый лес, была зарыта им доверенная ему
типография. Место было дикое и пустынное, совсем
незаметное, от Скворешниковского дома довольно
отдаленное. От дома Филиппова приходилось идти
версты три с половиной, может и четыре.
      — Неужели всё пешком? Я возьму извозчика.
      — Очень прошу вас не брать, — возразил Эркель, —
они именно на этом настаивали. Извозчик тоже
свидетель.
      — Ну... чорт! Всё равно, только бы кончить,
кончить! Пошли очень скоро.
      — Эркель, мальчик вы маленький! — вскричал
Шатов: — бывали вы когда-нибудь счастливы?
      — А вы, кажется, очень теперь счастливы, — с
любопытством заметил Эркель.

Страницы: « 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14